На старые темы (продолжение)

Предыдущая часть
О необеспеченности обыкновенного трудового врача уже отчасти говорили Версаев в своих записках и Жданков в своем очереке «О врачах» (Мир Божий 1902 г.), но об этом проклятом вопросе необходимо говорить непрерывно, пока он не будет разрешен.

Нам кажется, что в своем тяжелом материальном положении врачи отчасти сами виноваты: им как будто стыдно получать за свой труд, даже стыдно говорить публично об этом. Когда на съездах врачей поднимается вопрос об урегулировании вознаграждения за врачебный труд, смельчаку не дают говорить, и вопрос остается неразрешенным. На прежних Пироговских съездах даже не было секций бытовых вопросов, так что когда д-р Ярошевский внес свой доклад о необходимости организации съездов врачей специально по бытовым вопросам, то на VII Пироговском съезде не знали даже, куда его приткнуть, и, наконец перенесли доклад в секцию общественной медицины. Решено было тогда устроить секцию по бытовым вопросам. Но и на VIII Пироговском съезде не было такой секции. Точно так же на Международном съезде врачебного быта в 1900 г. не было ни одного представителя от России. Жалобы на свое тяжелое материальное положение врачи почти всецело помещают на столбцах своих специальных органов, которых большая публика не читает. Кажется, Версаев первый сделал вылазку из этой заколдованной области. Многие с трудом решаются писать об этом щекотливом вопросе (к последним принадлежит и автор этих заметок). Сейчас послышатся яростные возгласы «он корыстолюбив! Деятельность врача не должна иметь ничего общего с деньгами!» На это я отвечу словами одного бедняка-врача, много лет трудившегося по целым дням и ночам в одном из грязных захолустных местечек и едва сводившего концы с концами: «каюсь,  – говорил он,– я, лично, согласен питаться рицинкой и хиной, но наши жены и дети хотят жить не роскошной, не богатой, а жизнью более или менее самостоятельных интеллигентных семейств других профессий. Никто не отрицает, что народу должна быть доставлена доступная медицинская помощь, но почему же вся тяжесть этого важного вопроса должна пасть на одних только врачей? Сознаюсь, – продолжает он, – когда я читаю некролог врача, погибшего в борьбе с эпидемией сыпного тифа и оставившего жену и детей без всяких средств для жизни, вместе с чувством благоговения перед подвигом бедного товарища, у меня невольно, где-то в уголке души, возникает досадный вопрос: если ты хотел подвигов, то в чем же виноваты твоя жена и дети? Ведь общество им гроша ломаного не даст за то, что ты боролся за благо этого общества!»

И совершенно верно! На все у нас есть средства, только на народное просвещение и на медицинскую помощь их не хватает. Для всех есть пенсии, только не для врачей! Так, в прошлом году в Елисаветполе врачи согласились работать во время холеры безвозмездно, потребовав от думы только обеспечения их семей в случае смерти. Дума и в этом отказала. Общество только привыкло пользоваться трудом врача, но дать ему что-либо в замен – тотчас обвинять в лихоимстве, отсутствии понимания врачебного долга!

Да, хоть вопрос о материальном положении врачей, а также вопрос о гонораре уже стары, но они обострились в последнее время до крайности. Д-р Левин, говоря о том, что вопрос о гонораре должен подвергнуться радикальной реформе, совершенно справедливо замечает, что врачи ничуть не затевают какой-нибудь стачки, какого-нибудь похода на обывательский карман, а только желают, чтобы при оценке своего труда имели право голосовать и они, и чтобы таким образом был устранен торг у постели больного, а это возможно в том случае, если врач заранее будет знать, что труд его будет по достоинству оценен.

О вознаграждении врача за его труд говорит статья 149 «Врачебного Устава», составленная 20 сентября 1789 г. при Екатерине II. Ценность денег с того времени уменьшилась почти в десять раз, жить стало труднее; вместе с тем, для получения степени врача необходимо работать гораздо больше, чем в XVIII столетии. Между тем, этот закон до сих пор не изменен. Хотя публика и мало придерживается его, но он пустил в ней глубокие корни. Малосостоятельным людям бесплатное или дешевое лечение в настоящее время обеспечено в гораздо большем размере, чем при Екатерине II, правительственными и общественными учреждениями.

Следовательно, говоря об урегулировании вознаграждения врача, надо иметь ввиду людей состоятельных, которые, за отсутствием нормирования врачебного труда, часто злоупотребляют в этом отношении. В последнее время все чаще возникают дела о взыскании гонорара, причем эксперт на суде не имеет никакого мерила для определения вознаграждения врача. Так, в Одессе недавно разбиралось дело по иску д-ра Германа с г. Фельдмана 124 рублей гонорара.

Д-р Герман лечил в доме г. Фельдмана одну больную женщину, у постели которой он дежурил семь суток, день и ночь, не раздеваясь; больная была очень серьезная, у нее часто бывали тяжелые припадки, так что д-р Герман исполнил при ней обязанности не только врача, но и сиделки. Фельдман предлагал врачу по 10 рублей за сутки, но д-р Герман на это не согласился. Дело дошло до суда; экспертом был вызван д-р Пуриц, который заявил, что точной таксы для определения вознаграждения врача не существует, что приходится сообразоваться с количеством труда, потраченным врачом на лечение; ввиду того, что больную лечили и другие врачи, то дежурство при ней составляло роскошь, которую могут позволить только богатые люди и которая поэтому должна быть соответствующим образом оплачена. Фельдман же, имеющий в Одессе свою контору и спичечную фабрику, человек богатый. Продежурив семь суток, д-р Герман должен был больше недели отдыхать и был мало уже способен к труду в это время. Д-р Герман, между прочим, добавил, что у постели бедняка он готов дежурить и тридцать суток. Мировой судья определил взыскать с г. Фельдмана исковую сумму и судебные издержки. (Практич. Врач 1902 г., №47).

За семь дней непрерывного бдения у постели больного богатый человек не находит возможности уплатить даже 124 рубля! А даже средний адвокат за защиту какого-нибудь дела, на которую он потратит 2-3 часа, несомненно потребует больше. И Фельдман, и  tutti quanti найдут это вполне естественным. Д-р Герман не условился с г. Фельдманом, как не условливается в большей части случаев ни один врач, полагаясь на совесть клиента. Ежедневная практика показывает, что на совесть большинства пациентов полагаться трудно. Поэтому, как ни неприятно это звучит, но необходима и у нас такса врачебного труда, какая существует уже давно в западно-европейских государствах. И ничего постыдного в этом нет. Получает же врач вознаграждение за свой труд, почему же не регулировать этого вознаграждения? Предоставить же оценку врачебного труда людям мало культурным a la Фельдман – невозможно. Да и плохо пришлось бы представителям других профессий, если бы у них не было предварительного условия с клиентами. Оттого, что врач не принимает участия в оценке своего труда, и произошло то грустное явление, что в провинции дают врачу за визит 20-80 коп., и то люди заведомо состоятельные!

Другой спор из-за гонорара между доктором Галаем и одним богатым мукомолом в Одессе окончился, ввиду отказа мирового судьи в иске первому, по бездоказанности, третейским судом. Д-р Галай за 102 визита, сделанных им двум детям, больным скарлатиной, получил, наконец, после долгих мытарств, 142 рубля, причем он бывал у больных детей по 2-4 раза в день (считая это за один визит), 13 раз консультировал с другими врачами и один раз принимал участие при операции! (Больничная Газета Боткина 1902 г., №48). И из-за такого нищенского вознаграждения приходится еще судиться!

Или же возмутительный случай с д-ром Каплуном, который целый год посещал в качестве врача семью содержательницы модного магазина в Петербурге Таборисской. Все время врач не получал гонорара; по прошествии же года он напомнил об этом и получил от некоего г. Запевалова расписку на 300 рублей. Доктор считал этого господина старшим в семье. Оказалось, что Запевалов выдал расписку, будучи уже объявленым несостоятельным должником. Дело дошло до суда, который присудил врачу  искомую сумму (Биржевые Ведомости 1904 г., 18 апр.).

Но в общем русские врачи, по словам Жбанкова, скромнее своих западных товарищей, они в большей части случаев считают неприличным начинать тяжбы со своими пациентами и машут на это рукой. В Западной же Европе это обычное явление, что видно из отчета Берлинского Союза для защиты прав врачей на 1883 год: от 1882 года осталось 1516 исков на сумму 35928 марок, в 1883 г. вновь поступило 6073 иска на сумму 108639 марок; 645 исков прекращено по бедности пациентов, а по 3941 получены 71103 марки.
Основываясь на том, что вознаграждение, назначаемое врачу по ст. 149 Врачебного Устава, чрезвычайно ничтожно для настоящего времени, что бедные больные теперь более или менее обеспечены общественной или правительственной медицинской помощью, и что, наконец, при возникновении споров между врачами и пациентами о вознаграждении, доходящих до судебного разбирательства, нет руководства для судей, Лифляндское Отделение С.-Петербургского Врачебного Общества взаимной помощи выработало таксу за лечение. Размер вознаграждения, по мнению лифляндских врачей, должен соответствовать не различным ученым степеням практикующих врачей, а дороговизне жизни и средней степени зажиточности населения, среди которого врач практикует. Сообразно этому масштабу население разделено на три разряда: 1) деревни и мелкие города, 2) средние города и 3) большие, как Рига, Петербург и другие. Точно также разделены на три разряда и операции, по степени трудности их выполнения. Цены везде назначены очень умеренные. Так, годовое вознаграждение домашнему врачу в мелких городах и деревнях назначено в размере 25-300 рублей, а в больших – от 50 до 300 рублей. За первую консультацию на дому у врача назначено 1-5 руб., за каждую последующую 50 коп.-3 руб. Обращает на себя внимание пункт IX, который представляет врачу у малосостоятельных больных уменьшать гонорар до половины, а бедных пользовать бесплатно. Интересно сопоставить эту таксу с таксой, утвержденной Венгерским министром внутренних дел. Там города и села разделены, по своей величине, на 4 разряда. За первый осмотр у себя на дому врач получает 1—4 кроны (принимая во внимание величину города), за каждый следующий 0,8—3 кроны (1 крона = около 40 коп.). За одно посещение больного на дому врачу полагается 2—6 крон днем и 3—8 крон ночью. За участие в консилиуме днем 10—20 крон, ночью – от 14 до 30 крон (Klinisch-therapentische Wochenschr. 1900 г.).

Приходится только пожалеть, что такса, предложенная лифляндскими врачами, в общем чрезвычайно умеренная, до сих пор не утверждена. С этим, несомненно, согласятся все бедные вольнопрактикующие врачи, изнывающие под бременем эксплуатации состоятельных пациентов, злоупотреблявших данным им законом правом требовать врача когда им угодно, и всовывать ему в руки столько грошей, сколько им заблагорасудится (иногда еще продырявленных или фальшивых). Впрочем так называемые «генералы от медицины» едва ли останутся довольны этой таксой!

Вспоминается мне бедный вольнопрактикующий врач, который со слезами на глазах рассказывал, что ему приходится брать вознаграждение у очень бедных людей, какие муки он при этом переживает: брать – совестно, не брать – значит оставить подчас без обеда свою собственную семью. Но если бы эта такса была санкционирована, врач, получая достаточное вознаграждение у состоятельных пациентов, мог бы безвозмездно лечить бедных и даже помогать им материально. Но, вместе с тем, какой крик возмущения поднялся бы среди наших зойлов при известии о существовании таксы на врачей! Если же медицинская знаменитость назначает за прием у себя на дому по 10 руб., все находят это вполне естественным. А в большей части случаев знаменитость и заурядный опытный врач могут оказать больному ту же самую медицинскую помощь.

Многие обвиняют врачей, не желающих служить при тяжелых земских условиях, в корыстолюбии. Что же делать? В большей части случаев врачи не герои, а самые обыкновенные люди, желающие прожить свой век сносно и хоть чем-нибудь обеспечить свою старость и семью, в случае смерти. Такие люди, как проживавший в городе Глазов и служивший раньше в Вятском земстве врач Тихов, ни с кого никогда не бравший вознаграждения деньгами за свой труд, большая редкость. Земские врачи, как мы видели, несут каторжный труд, живут в невозможных условиях и, в конце концов, умирают с осознанием, что их семья останется на улице, так как в большей части случаев они не оставляют ей даже ничтожной пенсии. Еще всем, вероятно, памятна трагическая смерть несчастного врача Свищева, служившего в Астраханском земстве и замерзшего во время поездки по своему участку; его семье пришлось чуть ли не протянуть руку помощи. Впоследствие, впрочем, Саратовское губернское земское Собрание ассигновало семье Свищева 1000 руб.; в отношении, посланном Собранием при деньгах, сказано, что пособие ассигнуется в условиях исключительного случая трагической кончины и что «Собрание обратило свое внимание на высокое значение подвига самоотвержения со стороны врача, явно пренебрегавшего грозившей ему опасностью ради исполнения своих обязанностей». Как будто врачи чуть-ли не ежедневно не подвергаются опасности погибнуть от какой-нибудь заразительной болезни!

Неудивительно поэтому, что должности, опубликованные прежним Медицинским Департаментом (о которых мы упоминали выше), остаются долгое время вакантными, неудивительно, что многие  земства жалуются на отсутствие врачей! С другой стороны, замечаются такие явления: на вакантное место помощника хирурга в Бакинской городской больнице недавно выставили свою кандидатуру 50 врачей! Между тем место это дает всего 1500 руб. жалованья в год, а жизнь в Баку дорога. «На одно место – пятьдесят кандидатов!» -- удивляется по этому поводу местная газета, -- «значит 49 находятся где-то за штатом, витают в пространстве, не могут найти работы. А рядом – целые уезды с диаметром 120 верст пользуются услугами всего одного врача!» Газета удивляется этому парадоксу, между тем констатирует существование у нас медвежьих углов, где существует самая острая вопиющая нужда во врачебной помощи. В этих медвежьих углах врачам живется так плохо, что большинство их предпочитает голодать в больших городах, где таким образом образуется перепроизводство врачей, как, например, в Ялте, где на 20000 жителей больше ста врачей! Врачей не мало, но условия земской службы, как мы еще увидим ниже, так тяжелы, что не всякий может решиться на судьбу там, а если решается, то скоро бросает. Так, одно время в Починсковском земском участке, Нижегородской губ., за 4 ½  года перебывало шесть врачей! Громадная работа, незначительное вознаграждение, неблагоустроенные квартиры и ненормальные отношения земства к врачам и фельдшерам – вот причины этого грустного явления. А что врачи невиновны в этом, видимо из того факта, что то же починковское интеллигентное общество чествовало земского врача Смирнова, который прослужил там три года и приобрел любовь населения, но не выдержал тяжелой работы и ушел. Не мало пришлось поработать этому врачу: в амбулатории, в базарные дни, бывало в больнице на приеме свыше 400 человек в день!

В известной части нашей прессы, как мы отчасти уже упомянули выше, повременам раздаются нападки на врачей, что они уклоняются от службы в деревне. Однако эти писатели не идут в сельские учителя, в волостные писари, а предпочитают пописывать наставительные статейки, спокойно посиживая в кресле в Петербурге. Замечательно также то явление, что тот же «просвещенный земец», который по словам Н. Руссова (Письма из Берлина. Врач. Газета 1902 г.), своему земскому врачу или ничего не платит, или заплатит полтину за визит, с мысленной прибавкой: «на, подавись!», так щедро награждает немецкого врача: как никто из иностранцев.

А эксплуатировать чужой труд, в особенности врачебный, ой как охочи у нас не только отдельные индивидуумы, но и целые учреждения, обладая громадными средствами. Вот, например, свеженькие факты. Так, С.-Петербургская городская санитарная комиссия, обладающая бюджетом в 1½ миллиона рублей, до последнего времени ничем не вознаграждала своего председателя; только недавно (в начале 1906 г.) комиссия назначила известное вознаграждение, так как гласные из врачей отказывались работать в этой комиссии бесплатно (Русское Государство 1906 г., 13 февр.)

Или же другой факт! Брянская земская управа неоднократно обращалась к заведующему городской больницей (следовательно, по отношению к земской управе, частному врачу) д-ру Акимову с разного рода предписаниями об освидетельствовании разных лиц и «чтобы акт медицинского освидетельствования представить в городскую управу». Выведенный из терпения многочисленными требованиями управы, Акимов ответил, что лечить земских плательщиков бесплатно от еще согласен, но выдавать разного рода свидетельства управе без всякого вознаграждения он отказывается (Орловск. Вестник 1906 г., 5 февр.)
М.А. Штерн
(Продолжение следует).

Материальное положение русского врача в 1907 году

Продолжаем заново публиковать злободневные статьи из «Врачебной газеты» 1907 года. Первая была посвящена юридическому положению русских врачей, а сегодня речь пойдет о положении материальном.

На старые темы.
О материальном положении русских врачей.
М.А. Штерн (Лебедин, Киевской губ.)

«Никогда, Павел Михайлович, этого не было, чтобы докторши на реке белье полоскали! Ни в каких странах этого нет!»
Рассказ А. Чехова «Кошмар».

Когда я читаю где-нибудь о бедственном положении русского врача, мне вспоминается талантливый рассказ незабвенного Чехова «Кошмар». В этом рассказе сельский священник, умалчивая о своем бедственном положении, рассказывает помещику Кунину, что, проходя на рассвете по берегу реки, он заметил жену местного земского врача, которая сама стирала белье; бедная женщина застыдилась и старалась скрыть от священника свои рваные сорочки. «Докторша, в институте кончила!» — наивно добавляет священник… «Верно вы изволили определить, что всё это невероятно! Глазам не верится! Во время обедни, знаете, выглянешь из алтаря, да как увидишь свою публику, голодного Авраамия и попадью, да как вспомнишь про докторшу, как у нее от холодной воды руки посинели, то, верите ли, забудешься…» Пораженный бедственным положением врача, Кунин решает помочь ему: фиктивно заболеть и хоть немного прийти ему на помощь, вместе с тем не оскорбив его гордости.

Талантливый художник несколькими штрихами описал бедственное положение представителей русской медицины. И действительно, как не обеспечено большинство врачей, в особенности земские! Есть земства, которые платят врачу 1000 р. и даже 900 р. в год. Полагают, что врач добудет остальное частной практикой; но какая частная практика может быть в бедной деревне? Савватий Иванович Сычугов, поселившись в качестве «вольного врача» в своем родном селе Верховном (Вятской губ.), вырабатывал в год 180-200 р., но чтобы жить на такие средства, надо быть таким подвижником, как Сычугов, бросивший свое место губернского земского врача с окладом в 4000 рублей и поселившийся в вышеназванном селе, где обходился без прислуги, сам убирал свои комнаты и т. д. Посчастливилось, насколько мне известно, одному только Клевезалю, оставившему службу в Рязанском земстве и поселившемуся в качестве вольнопрактикующего врача в с. Тум, Касимовского уезда, той же губернии, где он брал за визит 20 коп. Несмотря на то, что поблизости от местожительства д-ра Клевезаля находится участковая земская больница, у него все-таки бывало в день по 25-30 человек (Русск. Ведом. 1903, № 202). Мы не имеем никакого основания сомневаться в верности сообщения д-ра Клевезаля, но мы не можем допустить, чтобы большая часть наших деревень была в состоянии давать врачу ежедневно 5-6 руб.

Некоторые земства, может быть, и желали бы улучшить положение своего медицинского персонала и расширить сети участков, но лишены этой возможности вследствие закона 12 июня 1900 г. о фиксации земских смет. Так, д-р Корженевский в своем докладе «Земская медицина при фиксации земских смет» на VIII Пироговском съезде врачей, пришел к следующим выводам, разрабатывая рост бюджетов на земскую медицину в ряде губерний за 20 лет: за десятилетие (1880-1889 гг.) средний % роста расходов на земскую медицину в семи губерниях был ниже 3%, в 23 — выше, причем лишь в 14 губерниях выше 5%. То же самое он отмечает за период 1895-1900 гг.: из 257 смет на медицинскую часть земств и городов в 4% они возрастали менее 3%, в 60% — более 3%. Такой процент недостаточен также и для поддержки существующих участков; где уже тут до расширения дела?

Прекрасной иллюстрацией необеспеченности врачей, отдавших обществу все свои силы, может служить открытое письмо Обольянинова в «Курском Листке» (1903 г.), где он пишет, что прослужив 25 лет в качестве земского и городского врача, он в настоящее время лишен возможности продолжать свою практическую деятельность, вследствие расстроенного здоровья. Находясь в стесненном положении и  не имея никаких источников к существованию, он задумал издать роман под названием «Противься злу», в котором он описывает тяжелое положение врачей, священников и учителей, и просит подписаться на эту книгу. Не для рекламы пишет он это письмо, не нажить хочет, а честным трудом дожить, в надежде, что книга будет интересна и заслужит ту небольшую цену, которую он назначил за нее (3 рубля за 5 частей).

Возьмем затем нищенские оклады и жалованья уездных врачей. Не так давно бывший Медицинский Департамент опубликовал список вакантных мест для врачей в России. Там встречаются оклады, которые положительно можно назвать насмешкой. Начнем с самых крупных. В Акмолинске было свободно место городского врача с окладом в 83 р. в месяц без квартиры; в Березовском уезде, Тобольской губ., место уездного врача в 62 р. 50 к. в месяц. Для получения этого роскошного содержания надо отправиться в добровольную ссылку в Сибирь, где нет даже удобной квартиры, и где по месяцам не увидишь интеллигентного человека. Не хотите жить в Сибири и делать объезды в 60-100 верст, можно поселиться в Соловках, Гродненской губ., где городскому врачу полагается 25 р. в месяц жалованья. Затем можно выбрать целых 10 мест с окладом в 16 р. 66 коп. в месяц! Но рекорд в вознаграждении врача побили три города: Сквира, Киевской губ., Торопец, Псковской губ., и Мосальск, Калужской губ., предлагают места с окладом в 8 р. 33⅓ коп. в месяц! (Sic.).

Прекрасную иллюстрацию к положению врачей в России дает диссертация д-ра Н. П. Юрьева, защищенная им 1 мая 1905 г., название ее: «К вопросу о материальном положении врачей, служащих по ведомству министерства внутренних дел в губерниях и областях России». Юрьев дает массу цифр и таблиц, наглядно показывающих, что необходима коренная реформа всего медицинского дела в России и положения служащих по министерству внутренних дел в частности.

Приват-доцент П. В. Модестов совершенно верно отозвался о работе д-ра Юрьева, что она  производит крайне грустное впечатление, потому что «цифры, даваемые автором, — печальные цифры, они говорят горькую правду о печальном положении русских врачей». Далее, он советует прочесть эту диссертацию родителям и молодым людям, желающим поступить в университет, чтобы они знали, что дает положение врача, как его тяжелый труд плохо оплачивается государством и обществом.

Просматривая список свободных мест городовых и уездных врачей с их нищенскими окладами, нечего удивляться, что врачи бегут из провинции, что там врачей мало; с другой стороны, говорят о перепроизводстве врачей: в Москве, Петербурге, Киеве почти нет дома, где бы не красовалась вывеска врача! Врачей в России, в сравнении с количеством населения, очень мало, но они сгруппированы преимущественно в больших центрах и бегут из провинции, где не только их труд не оплачивается, но и условия жизни невозможны: лучше бедствовать в Петербурге, чем где-нибудь в Чухломе или Мосальске, лучше служить бесплатно много лет сверхштатным врачом в столичной больнице, чем получать 8 р. 33⅓ коп. в месяц в Торопце!

А как сладко живется большинству врачей в Петербурге, можно узнать из статьи женщины-врача М. Безбокой (Врачебная Газета 1904, № 47). Желая работать под руководством опытных учителей, она обратилась к 15 главным врачам столичных больниц и получила следующие ответы. Один директор больницы пишет: «У меня в больнице в настоящее время ни одной платной вакансии — 4 врача работают бесплатно в течение уже многих лет». Другой пишет: «У меня в больнице имеются врачи, которые, до получения платного места, работают по 8-10 лет бесплатно в качестве сверхштатных врачей». И т. д. в том же духе. Одним словом, почти все столичные больницы, благотворительные и не благотворительные, существуют бесплатным врачебным трудом! Во многих, по словам г-жи Безбокой, только один директор получает 600 руб. (шестьсот) в год жалования, а все ассистенты и ординаторы работают десятки лет без жалованья!

Вероятно, лица, назначавшие врачу такое жалованье, какое обозначено в вышеназванных списках свободных мест, полагали, что он добудет остальное частной практикой. А какая частная практика может быть у уездного врача, иногда по неделям не бывающего дома: он разъезжает по своему, большей частью, громадному уезду то для производства вскрытия, то для осмотра аптек, освидетельствования разных лиц в отношении увечий и т. д.

Может ли интеллигентный человек прожить на такое жалованье, какое предлагает правительство городовым и уездным врачам? И удивительно-ли было бы, после этого, если бы уездные врачи искали себе побочных доходов, иногда не совсем скромного характера? Однако мы так часто слышим о злоупотреблениях инженеров при разных постройках и так редко о злоупотреблениях врачей при разнообразных их обязанностях, где на каждом шагу представляется столько соблазнов (прием новобранцев, санитарные осмотры и проч.)! Это тем более удивительно, как замечает один врач в «Новостях» по поводу вакантных мест уездных и городовых врачей, «что инженерам, при их окладах, недостает, пожалуй, лихачей на резинах, а врачам хлеба не достает».

Платя своим врачам грошевое жалованье (50-75 р. в месяц), городские думы еще негодуют, что врач занимается частной практикой. Так, в Москве несколько членов думской комиссии по обследованию городских больниц внесли проект об ограничении частной практики думских врачей, что врачи-де, увлекаясь частной практикой, переутомляются и не могут отдавать много времени своим прямым служебным обязанностям (Русский Вид. 1903, № 176). Прежде всего, если внимательно присмотреться к той адской работе, которую исполняют врачи в городских больницах, в особенности во время дежурств, когда они находятся в больнице беспрерывно более суток, то эти думцы увидели бы, что много дней в течение каждого месяца врачам не до частной практики. Затем, не логичнее ли увеличить жалованье больничным врачам: едва ли последние будут много заниматься частной практикой, если жизнь их будет более или менее обеспечена, что конечно, не достигается 50-75 рублями жалованья. Последнего едва ли хватает на одну только скромную квартиру, не то что на жизнь в таком дорогом городе, как Москва. А то дают врачу мало жалованья, так как он может добыть себе остальное частной практикой, но частную практику запрещают, потому что она мешает службе! Как же быть? «И повернешься — бьют, и не довернешься — бьют!» — вспоминается при этом пословица.

Говорят: наш народ беден, все земские служащие содержатся на его нищенские средства! Совершенно верно! Но почему же не все служащие в земствах разделяют в этом отношении участь земских врачей? Вспомним оклады служащих там. Очень часто можно встретить в газетах следующее объявление: «нужен заведующий статистическим бюро для такой-то земской управы (Новости 1903 г.) с содержанием в две тысячи четыреста рублей». И в полученном в тот же день номере «Врачебной Газеты» (1903 г. № 26): «Ищут врача в Стерлитамскую Городскую Управу, Уфимской губ. Жалованья 700 р. и 50 р. на разъезды». Неужели у врача меньше потребностей, чем у земского статистика, или же, наконец, польза, приносимая земским врачом, меньше, чем таковая других служащих в земстве? Вообще, где только у нас дело касается вознаграждения врача, сейчас же начинается учитывание, доходящее подчас до курьезных размеров. Вспомним жалованье городового врача в Сквире, Мосальске и Торопце: 8 р. 33⅓ коп. в месяц! Или же, например, такой курьез: «журнальным постановлением Сувалкского Губернского Правления, состоявшимся 15 минувшего февраля, за успешное привитие предохранительной оспы в 1901 г. решено выдать награды врачам: Кавалерийскому уездному Краузе 2 р. 79 коп., Мариампольскому уездному Радкевичу — 2 р. 57 коп. и Гродецкому — 1 рубль (Русский Врач 1902 г. № 14). Не насмешка ли это? Или же недавнее постановление Верховного Совета, назначившего вознаграждение врачам, приглашаемым для осмотра новобранцев: состоявшим в штаб-офицерских чинах — по 3 рубля, в обер-офицерких — по 2 рубля в сутки с тем, чтобы осмотр партии новобранцев, не превышающей 600 человек, не продолжался более суток. Только тот, кто сам испытал это, может понять, что значит просидеть целый день в душном присутствии и освидетельствовать несколько сот человек! И за это два рубля в сутки интеллигентному человеку! Любопытно знать, сколько получают в сутки председатели и другие члены этого присутствия?

Сравним также оклады жалованья офицеров и военных врачей, затем железнодорожных врачей и других служащих на железных дорогах, окончивших высшее учебное заведение.

До последнего времени жалованье и столовые деньги для младших военных врачей составляло 609-775 рублей в год, а для старших — 1133-1381 руб. Таким образом врач, потративший много лет на изучение своей трудной профессии, по большей части женатый, менее обеспечен материально, чем самые младшие офицеры. Рассчитывать же на частную практику военный врач почти не может; мы говорим «почти», так как для частной практики ему не хватает трех условий: 1) оседлости, так как военного врача часто перемещают с одного места на другое; он обязан участвовать в лагерных сборах, объезжать часто далеко разбросанные отряды по разным деревням; его командируют в воинские присутствия и т. д.; 2) возможности располагать свободно своим временем, так как на прием больных, санитарные осмотры и другие обязанности военного врача уходит большая часть дня; между тем, для частной практики, в особенности для приема у себя на дому, наиболее важно утреннее время: выездная практика также невозможна, потому что военный врач не имеет права отлучаться из того места, где находится воинская часть; акушерством заниматься также затруднительно, потому, что например, если роды затянулись до 10 часов утра, то врач не может бросить родильницу и опоздает в госпиталь, в лучшем случае он рискует получить выговор; и в 3) наконец, он не имеет возможности специализироваться в каком-нибудь отделе медицины, что в настоящее время крайне необходимо, в особенности в более крупных центрах.
Эти три мотива выставило С.-Петербургское Врачебное Общество взаимной помощи, ходатайствуя перед особым совещанием военного министерства, рассматривавшем штаты и оклады чинов, об увеличении содержания военным врачам. По Высочайшему Указу от 29 марта 1902 г. жалованье военным врачам было несколько увеличено. О правовом положении военного врача я буду говорить в следующей статье. Мы увидим, что оно крайне зависимое: начальники вмешиваются не только в их хозяйственную часть, но часто и в лечение больных. Бывали случаи, как сообщает С. Иванов, что командир являлся в  лечебное заведение, справлялся о лечении солдата и советовал то или другое лекарство. Совет же командира равносилен приказу. Науман приводит случай, когда командир полка грозил посадить врача под арест за то, что тот не нашел нужным посещать два раза в день этого начальника, заболевшего простой ангиной; он должен был лично производить смазывания горла Его Высокоблагородия два раза в день. Еще Пирогов подметил зависимое положение военного врача, тормозящее только целесообразное пользование больных. Так, в своих «Севастопольских письмах 1854-1855 гг.» он, между прочим, пишет: «как у нас не хотят этого постичь, что покуда врачи будут находиться в такой зависимости от военачальников, что трясутся от одной мысли прогневить их, до тех пор нельзя ничего путного ожидать, и если я принес пользу лишь какую-нибудь, то именно потому, что нахожусь в независимом положении». И то, Пирогов, собственно не был военным врачом в полном смысле этого слова, а находился под особым покровительством Великой Княгини Елены Павловны.

И за такое зависимое положение врачу до недавнего времени полагалось 50 рублей жалованья! И из такого жалованья еще делают вычеты. Не редки случаи, когда младшие врачи получали, за всевозможными вычетами (в том числе и за «Военно-медицинский Журнал» — 6 р. в год), 15-20 руб. в месяц! Даже не-врачи обратили внимание на тяжелое материальное положение военных врачей. Так, полковник Швейковский пишет в «Разведчике» (1902 г. 29 авг.), что военный врач получает жалованья меньше псаломщика.

Таким образом мы видим, что врачи — какие-то пасынки среди представителей разных других профессий (юристов, инженеров и др.), подобно тому, как почтово-телеграфные чиновники — пасынки в сравнении с чиновниками других ведомств.

Будучи плохо обеспечены жалованьем, врачи часто занимают несколько должностей, низводя плату за труд до степени дешевки (60 руб. в год). Что это мешает им правильно исполнять свои обязанности, отрицать нельзя. Так, Жбанков собрал сведения о 72 таких врачах, которые занимали вместе 209 должностей, причем на каждого приходилось от двух до семи мест!

Ненормальное юридическое положение врачей в 1907 году

Широко известный в узких кругах врач-эндоскопист Евгений Палыч Кузнецов имеет отличное чутье в отношении всяческих артефактов, в том числе исторических. Поэтому когда он увидел на трамвайной остановке алкаша, пытавшегося достать денег на очередной пузырек за счет продажи толстенного и старинного на вид тома, то не смог пройти мимо. Вот что скрывалось под черной обложкой:

Подшивки «клинической и бытовой газеты» для врачей за 1907 год

Начальная цена лота составляла 25 рублей. Других покупателей, готовых предложить большую сумму, почему-то не нашлось, поэтому ПРОДАНО!

Конечно, в руки Евгения Палыча попало сокровище. Помимо сугубо научных медицинских статей, в данной газете печатались и публицистические тексты, мягко говоря актуальные и сегодня.

Далее приводится текст одной из таких статей в современной орфографии.


К вопросу о ненормальном юридическом положении врачей
Р. Фронштейн

Все существующие законодательства в принципе стремятся к охране права собственности граждан, к неприкосновенности их личности (часто лишь на бумаге!) и труда и полагают в основание свое полное равенство всех граждан перед законом.

Нашим законодательством также приняты в основание эти принципы, и с падением позорного крепостного рабства, с переложением натуральных повинностей на денежные, с принципиальным решением вопроса о податной реформе у нас, в настоящее время, осталось только три вида принудительного труда:
а) труд воинский,
b) труд преступников, осужденных на каторгу, и
с) труд врачей, причем последние поставлены при выполнении своей задачи даже в худшие, как мы сейчас увидим, условия, чем солдаты и каторжники.

Несение воинского труда лишь одним сословием уже давно признано вопиющей несправедливостью и возложено равно на всех граждан, как неизбежная необходимость. Свободный личный труд признан великим правом всякого гражданина и охраняется законом преимущественно перед всяким другим правом на собственность, как то: капиталом, движимым и недвижимым имуществом и т.п.; и по естественным законам свобода труда, влекущая за собою соревнование и конкуренцию, должна улучшать продукт. Поэтому в принудительном труде — труде солдат и каторжников, где конкуренции, в смысле завоевания потребителей и рынков, быть не может — лучшее выполнение работы поощряется известными наградами и увеличивает время отдыха, а нерадивое выполнение работы влечет за собой наказания.

Во врачебном же труде более быстрое выполнение работы увеличивает ее, а лучшее выполнение, хоть это и покажется странным на первый взгляд — лишь увеличивает шансы на получение наказания.

Каждый труд для наилучшего выполнения требует известных, приспособленных орудий и, следовательно, некоторых материальных затрат. Вступая на арену принудительного труда, каторжник и солдат получают орудия для выполнения его, получают полное материальное обеспечение, необходимое для существования и выполнения работы, и работа их сообразуется с человеческими и физическими силами.

Врач же при том же принудительном труде не только не получает материального обеспечения, но даже не получает орудий работы.

Время работы врача беспредельно. Солдат и каторжник работают известное число часов в сутки, врач же при получении диплома обязан работать 24 часа в сутки.

Взгляд на врача слишком идеален. Его считают каким-то бесплотным духом, долженствующим везде быть и все исполнять.

Не давая врачу ни пищи, ни одежды, ни жилища, ни орудий, необходимых для выполнения работы, государство считает себя вправе требовать от врача не только выполнения принудительной тяжелой работы, но еще и работы совершенного качества. Всю свою жизнь врач обязан учиться и следить за наукой, что требует также известных материальных затрат, иначе он будет обвинен и в незнании, и в ошибках.

Ни один закон не постановляет по известным причинам для граждан быть человеколюбивым и благотворителем, но если бы и могло быть установлено такое обязательство, то справедливость и чистый разум требовали бы установления его для всех сплошь, а отнюдь не для одного лишь сословия.

Врач – раб общества.

Не обеспеченный государством, нуждаясь в самых первых потребностях жизни и здоровья, врач не имеет права ни от кого требовать удовлетворения этих потребностей. С другой стороны, каждый из граждан вправе требовать от врача сохранения себе жизни и здоровья, что обходится врачу, кроме материальных затрат и труда, еще и поступлением благами, так охраняемыми законом для всех остальных граждан — свободным трудом и неприкосновенностью личности. Никто из граждан не вправе требовать от окружающих содействия для правильного и успешного получения пособия от врача. И врач один, без помощников, обязуется нести на себе эту тяготу.

Поясним эту вопиющую несправедливость примерами: больной требует к себе немедленно врача; расстояние от дома врача до жилища больного довольно значительно. Имеет ли право больной требовать от извозчика, стоящего на бирже, чтобы тот из человеколюбия довез врача до больного? Нет! Надо заплатить извозчику по договору. По закону врач не имеет права требовать с больного больше установленной платы (15 коп?). Больший же размер платы зависит от доброй воли больного. Теперь является вопрос, имеет ли право врач заплатить извозчику за поездку часть полученного законного вознаграждения (15 коп.) или же должен отдать весь его целиком, или, наконец, он обязан приплатить еще столько своих денег, сколько требует законная извозчичья такса, или это зависит от доброй воли врача?

Быть может, посланный от опасно больного за врачом имеет право, встретив на улице экипаж, везущий кого-либо на бал или в театр, требовать, чтобы повернули лошадей и довезли его до доктора?

Наконец, предположим такой случай: больному нужно немедленно сделать операцию — имеет ли право врач зайти в хирургический магазин и взять там необходимые инструменты? Да, конечно, он может это сделать, но немедленно же должен и заплатить за них из собственного кармана.

Врач прописал лекарство — больной может и не заплатить ему за труд, но не имеет никакого права поступить так с аптекарем.

Итак, мы видим, что закон не обязывает никого, кроме врача, быть человеколюбивым и поступаться чем-либо; необязательное же спасение погибающего с опасностью для своей жизни и общество, и закон считают доблестью, достойной каждый раз награды в виде медали, ордена и т. п.

Как вообще всякий человек, так в частности и врач, поехавший к больному и попавший в полынью, не имеет права требовать, чтобы кто-нибудь бросился в воду и вытащил его; если же кто-нибудь это добровольно сделает, то граждане приходят в восторг от такого подвига, а государство награждает спасителя. Если же в доме находится больной чумой, сыпным тифом или иной инфекционной болезнью или сумасшедший в припадке белой горячки или водобоязни (бешенства), то под страхом наказания врач обязывается броситься к такому больному и подавать ему помощь с опасностью для своей жизни. Иначе говоря, с врача публика требует совершения подвига, забвения собственной безопасности и на этот подвиг смотреть как на дело, не стоящее выеденного яйца.

Когда же усталый, больной, измученный до последней физической возможности врач не идет к больному, то родственники последнего клеймят врача, как преступника, имя его треплется на столбцах уличной прессы, и толпа радуется подобно каннибалам, пляшет вокруг попавшегося к ним в плен европейца!

Покушение на самоубийство, эта попытка прекращения высшего из благ — собственной жизни, проявление, если так можно выразиться, «нечеловеколюбия к самому себе», но не облагается наказанием, так как нельзя же считать наказанием пустую формальность — церковное покаяние. Между тем врач за проявление нечеловеколюбия к лицу постороннему наказуется и обязан подать пособие и в этом случае и спасать от нередко желанной смерти покусившегося на самоубийство.

Отчуждение частной собственности допускается лишь в редких и исключительных случаях, но и тут эта обязанность обставлена такими условиями, что нередко всякий готов по принуждению уступить часть своих владений. Экспроприация частного труда в пользу общества означала бы, что общество имеет рабов; принудительный труд в пользу частных лиц равнозначен рабству. И вот врач является таким рабом общества, частных лиц, и безвозмездно экспроприируется его собственность. Я подразумеваю здесь под врачебной собственностью знание и право врачевания, приобретенное тяжелым 13-15-летним трудом и затратой солидного капитала.

Тотчас вместе с получением диплома знания врача экспроприируются государством: кроме общегражданских повинностей на него возлагается масса специальных, как то явка экспертом: 1) к полиции, 2) к следователям, 3) в различные суды, 4) в рекрутское присутствие. Профессиональная этика возлагает на него обязанности: 1) лечить по правилам медицины, 2) не делать ошибок, вредных врачуемому, 3) быть внимательным к каждому, даже капризному больному, 4) хранить семейные тайны, 5) следить за наукой и помогать успешному развитию ее и , наконец, 6) опубликовать свои открытия и изобретения для всеобщего пользования. Аптекарь, открывший новое слабительное, может нажить капитал, а профессиональная этика, которую в последнее время судят вкривь и вкось, не позволяет врачу эксплуатировать свою собственность.

Ко всем этим многосторонним и трудным обязанностям прибавляется еще обязательство явиться к каждому больному. Труд, понесенный при исполнении первых обязанностей (экспертиз и т.п.), не вознаграждается, вознаграждаются лишь понесенные убытки (прогоны, суточные, квартирные и т.д.). При исполнении же последней обязанности не вознаграждаются ни труд, ни понесенные убытки, так как те 15 копеек, которые врач может требовать от больного, отнюдь не могут быть вознаграждением.
Одновременное исправление обеих обязанностей — вещь немыслимая, конечно, тем не менее процессуальное право Российского государства совершенно игнорирует обязательство для врачей явки к больному и не упоминает об этом в числе уважительных причин для неявки в суд или к следователю.

Поэтому врач, оштрафованный за неявку в суд, вследствие необходимости посетить больного, штрафуется за исполнение закона, что несомненно является абсурдом!

Принудительная работа может иметь место лишь в физическом труде, да и то лишь в простейших формах его.

Оказание же врачебного пособия есть весьма сложный, чисто умственный труд. Следовательно, принуждение оказывать врачебную помощь есть принуждение мыслить в известном направлении. Так как, с другой стороны, контроль над процессом человеческого мышления невозможен в виду отсутствия способов точного определения его, то, конечно, о принуждении человека мыслить известным образом против его воли не может быть и речи. Таким образом, принуждение врача являться к каждому сводится лишь к простейшей форме физического труда: прийти в больному, выслушать его жалобы и прописать рецепт. Каков будет этот рецепт — безразлично, лишь бы средство было прописано не в токсической дозе. Такой труд, — а продукт принудительного труда всегда будет таков, — цены не имеет и иметь не может, и за обязательством врача являться во всякое время и ко всякому больному может стоять лишь недомыслие или нежелание глубже вдуматься в дело.

Обязательство врача явиться к каждому больному не ограничено по закону даже расстоянием. Больной, живущий во Владивостоке, имеет право требовать к себе врача из Москвы. Да таких крайностей дело, положим, не доходит, но многим из земских врачей приходилось если не самим испытывать на себе, то слышать от товарищей, что позовут за 30-50 верст, ямщику приходится заплатить 5–7 рублей, а гонорара получишь 3–5 руб. Когда же, наученный горьким опытом, врач требует деньги вперед и оговаривается о гонораре, то газеты поднимают крик о корыстолюбии и бесчеловечности врачебного сословия.

Законодатель, установивший обязательство для врачей являться к каждому больному, в то же время сам как бы несочувственно относился к своему постановлению, учреждая в то же время целые коллегии врачей с определенным содержанием и определенными обязанностями. В дальнейшем и правительство совершенно игнорировало это обязательство вступлением в добровольные соглашения с врачами. С введением земского самоуправления общество поспешило исправить недостатки правительственных сделок с врачами, и в настоящее время в государстве почти нет почти ни одного человека, который не был бы заблаговременно обеспечен врачебной помощью в силу добровольных сделок с врачами. Так, солдаты и офицеры получают помощь от военных врачей; жители городов — от городских и земских; крестьяне — от земских и уездных; рабочие — от фабричных врачей и т.д. Кроме того, различные общества открывают бесплатные лечебницы для своих членов, и частные лица нередко приглашают годовых врачей. И если при таком разграничении врач, по обширности своего района или масс больных, не в состоянии удовлетворить всех нуждающихся в его помощи, то в этом следует винить лишь само общество, которое скупится увеличить свои штаты и таким образом обеспечить своим сочленам врачебную помощь. При строгом проведении в жизнь такого разделения труда между всеми врачами право больного требовать к себе того врача, кого ему заблагорассудится, явится, во-первых, бессмысленным, а, во-вторых, и прямо вредным для него самого, так оно будет идти вразрез со стремлением различных ведомств и обществ обеспечить помощь своим сочленам. Так, например, разве может утром, в госпитале, принести пользу военный врач, после того, как он целую ночь провозился с больными, и наоборот? Вред этого отразится не только на больном, но и на самой науке — никогда не будут продуктивны занятия профессора со студентами, если больные постоянно будут отрывать его от исследований и трудов. Обязательство являться к каждому больному не допускает и врачебной специализации, и поэтому окулиста нередко требуют к роженице, а гинеколога — к больному ребенку.

Врач, вступивший в соглашение с каким-либо ведомством, тоже является между двух огней: если он не исполнит требования частных лиц, а будет лишь, как служащий, исполнять свои обязательства, то он неминуемо должен подвергнуться судебному преследованию со стороны правительства. Если же, с другой стороны, он будет исполнять требования своих клиентов и игнорирует свою службу, его будет преследовать его прямое начальство. Зачем это сдирание двух шкур, если каждый гражданин по смыслу закона обеспечен врачебной помощью? Одно из двух: или врачи не должны быть обязаны являться к каждому больному, или они не должны иметь права входить в соглашение с отдельными обществами и организациями.

Я хочу еще обратить внимание на то, откуда обыкновенно являются преследования по суду врача за неявку к больному, и кто является истцом в подобных процессах? Я лично убежден, и имею основания утверждать, что в основе всех подобных процессов лежит желание эксплуатировать труд врача, то есть желание больного воспользоваться бесплатными услугами врача. Ни в одном процессе до сих пор мы не слышали, чтобы больной, приглашая к себе врача, выдал ему вперед гонорар или хотя бы упомянул об его размере. Это не принято — врач, придя к больному, не должен — так требует профессиональная этика — спрашивать, вознаградить ли его за труд. Подобный вопрос у постели больного считается непозволительно грубым и бессердечным, а не заплатить врачу за труд отнюдь не считается неделикатным поступком.

Сама плата за труд производится больным или его родственником тайно, в виде какой-то взятки : деньги дают врачу в кулак, и он должен, не глядя, при больном положить их в карман и посмотреть только дома. Почему существует такой странный обычай? Мне кажется, потому, что больной, сознавая, что вознаграждает врача нередко несообразно своим средствам, старается гарантировать себя от неловкого положения и укора в неблагодарности.

Таким образом в основе процесса лежит корыстолюбие и месть за неудавшуюся эксплуатацию. Обвиняемыми же являются те врачи, которые своими знаниями заслужили наибольшее доверие местного общества, потому что каждый больной стремится получить пособие от лучшего доктора, считая свою болезнь за необычайно трудную для диагноза и лечения, а потому понятной не всякому врачу. Кроме того, обвиняемыми являются обыкновенно не те врачи, которые в силу упомянутых добровольных соглашений обязаны оказать помощь данному больному, а вольнопрактикующие врачи или врачи, находящиеся на службе у других ведомств и организаций.

Положим, к счастью для врачей, общество в большинстве своем вполне сознает всю несправедливость предоставленного ему права требовать к себе всякого врача, иначе суды были бы завалены жалобами на них. Так как все пожелали бы лечиться у знаменитости — и за невозможностью удовлетворить всех, за неимением оправданий: ведь утомление оправданием служить не может — знаменитость вечно должна была бы отсиживать под арестом наказание.

Степень наказания за отказ посетить больного определяется исходом болезни больного, а узнать от посланного, насколько действительно в том или другом случае необходима врачебная помощь — для врача нередко немыслимо. Так, часто посланный заявляет, что у больного чирей — врач отказывает в немедленной визитации, и больной умирает от сибирской язвы, или же наоборот, врач, отправившийся к больному, находящемуся якобы в бессознательном состоянии, натыкается на даму, симулирующую обморок для устрашения мужа…

Да, наконец, и само наказание — арест — является абсурдом: врач, добровольно не явившийся к больному, принуждается силой в течение некоторого времени не являться к своим больным. Кто же, спрашивается, является таким образом наказанным, врач ли, которому предоставляется отдых, или общество, которое лишилось врачебной помощи по своей же просьбе? Хорошо еще, если врачей в местечке несколько, а если врач один?

Из всего сказанного я осмысливаюсь вывести следующие заключения: принудительное обязательство для врача являться к каждому больному, имея вид рабства и будучи игнорировано как обществом, так и правительством, не должно иметь правового основания, и в настоящее время грядущих реформ врачи должны сплотиться и властно потребовать пересмотра положений, касающихся врачебного сословия.

ПРОДОЛЖЕНИЕ

</lj-like>